Неточные совпадения
Соня развернула книгу и отыскала место. Руки ее
дрожали,
голосу не хватало. Два раза начинала она, и все не выговаривалось первого слога.
— Что, Соня? — сказал он и вдруг почувствовал, что
голос его
дрожит, — ведь все дело-то упиралось на «общественное положение и сопричастные тому привычки». Поняли вы давеча это?
Тут она остановилась опять, стыдливо предчувствуя, что
дрогнет и порвется опять ее
голос…
— Так вы не будете завтра у Катерины Ивановны? —
дрогнул голос у Сони.
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. —
Голос его замирал и
дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического
голоса билось сердце,
дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало жизни…
— Я не могу стоять: ноги
дрожат. Камень ожил бы от того, что я сделала, — продолжала она томным
голосом. — Теперь не сделаю ничего, ни шагу, даже не пойду в Летний сад: все бесполезно — ты умер! Ты согласен со мной, Илья? — прибавила она потом, помолчав. — Не упрекнешь меня никогда, что я по гордости или по капризу рассталась с тобой?
Между тем наступил вечер. Засветили лампу, которая, как луна, сквозила в трельяже с плющом. Сумрак скрыл очертания лица и фигуры Ольги и набросил на нее как будто флёровое покрывало; лицо было в тени: слышался только мягкий, но сильный
голос, с нервной
дрожью чувства.
Рассказ лился за рассказом. Няня повествовала с пылом, живописно, с увлечением, местами вдохновенно, потому что сама вполовину верила рассказам. Глаза старухи искрились огнем; голова
дрожала от волнения;
голос возвышался до непривычных нот.
«Поют они без
голосу,
А слушать —
дрожь по волосу!» —
Сказал другой мужик.
Часто, читая вслух, когда он доходил до патетического места,
голос его начинал
дрожать, слезы показывались, и он с досадой оставлял книгу.
— Мне обедать еще рано, а выпить надо. Я приду сейчас. Ей, вина! — крикнул он своим знаменитым в командовании, густым и заставлявшим
дрожать стекла
голосом. — Нет, не надо, — тотчас же опять крикнул он. — Ты домой, так я с тобой пойду.
― Всё-таки не поминай меня лихом, Костя! ― И
голос его
дрогнул.
— Ну что же ты скажешь мне? — сказал Левин дрожащим
голосом и чувствуя, что на лице его
дрожат все мускулы. — Как ты смотришь на это?
Голос Аркадия
дрожал сначала: он чувствовал себя великодушным, однако в то же время понимал, что читает нечто вроде наставления своему отцу; но звук собственных речей сильно действует на человека, и Аркадий произнес последние слова твердо, даже с эффектом.
Яковом, видимо, овладевало упоение: он уже не робел, он отдавался весь своему счастью;
голос его не трепетал более — он
дрожал, но той едва заметной внутренней
дрожью страсти, которая стрелой вонзается в душу слушателя, и беспрестанно крепчал, твердел и расширялся.
Ее
голос звенел и
дрожал, как надтреснутый стеклянный колокольчик, вспыхивал и замирал…
Возвратясь в дом, Самгин закусил, выпил две рюмки водки, прилег на диван и тотчас заснул. Разбудил его оглушительный треск грома, — в парке непрерывно сверкали молнии, в комнате, на столе все
дрожало и пряталось во тьму, густой дождь хлестал в стекла, синевато светилась посуда на столе, выл ветер и откуда-то доносился ворчливый
голос Захария...
— Хотела встать и упала, — заговорила она слабеньким
голосом, из глаз ее текли слезы, губы
дрожали. Самгин поднял ее, уложил на постель, сел рядом и, поглаживая ладонь ее, старался не смотреть в лицо ее, детски трогательное и как будто виноватое.
Снова стало тихо; певец запел следующий куплет; казалось, что
голос его стал еще более сильным и уничтожающим, Самгина пошатывало, у него
дрожали ноги, судорожно сжималось горло; он ясно видел вокруг себя напряженные, ожидающие лица, и ни одно из них не казалось ему пьяным, а из угла, от большого человека плыли над их головами гремящие слова...
Они долго ходили по дорожке сада, седые усы Туробоева непрерывно
дрожали, он говорил что-то хриплым, сорванным
голосом, Варавка глухо мычал, часто отирая платком красное лицо, и кивал головою.
Она вырвалась; Клим, покачнувшись, сел к роялю, согнулся над клавиатурой, в нем ходили волны сотрясающей
дрожи, он ждал, что упадет в обморок. Лидия была где-то далеко сзади его, он слышал ее возмущенный
голос, стук руки по столу.
У него
дрожали ноги,
голос звучал где-то высоко в горле, размахивая портфелем, он говорил, не слыша своих слов, а кругом десятки
голосов кричали...
Говорков — среднего роста, стройный, смуглолицый, черноглазый, с толстыми усами и квадратной бородкой, темные, бритые щеки его нервно
дрожат, говорит он высоким
голосом, крикливо и как бы откусывая слова, курчавые волосы его лежат на голове гладко, поблескивают, как шелк, и в них немало седых.
Он нехорошо возбуждался. У него тряслись плечи, он совал голову вперед, желтоватое рыхлое лицо его снова окаменело, глаза ослепленно мигали, губы, вспухнув, шевелились, красные, неприятно влажные. Тонкий
голос взвизгивал, прерывался, в словах кипело бешенство. Самгин, чувствуя себя отвратительно, даже опустил голову, чтоб не видеть пред собою противную
дрожь этого жидкого тела.
Внезапно ударив кулаком по столу, он наполнил комнату стеклянной
дрожью посуды и, свирепо выкатив глаза, закричал пьяным
голосом...
Ее судороги становились сильнее,
голос звучал злей и резче, доктор стоял в изголовье кровати, прислонясь к стене, и кусал, жевал свою черную щетинистую бороду. Он был неприлично расстегнут, растрепан, брюки его держались на одной подтяжке, другую он накрутил на кисть левой руки и дергал ее вверх, брюки подпрыгивали, ноги доктора
дрожали, точно у пьяного, а мутные глаза так мигали, что казалось — веки тоже щелкают, как зубы его жены. Он молчал, как будто рот его навсегда зарос бородой.
Говорила она с акцентом, сближая слова тяжело и медленно. Ее лицо побледнело, от этого черные глаза ушли еще глубже, и у нее
дрожал подбородок.
Голос у нее был бесцветен, как у человека с больными легкими, и от этого слова казались еще тяжелей. Шемякин, сидя в углу рядом с Таисьей, взглянув на Розу, поморщился, пошевелил усами и что-то шепнул в ухо Таисье, она сердито нахмурилась, подняла руку, поправляя волосы над ухом.
Но, хотя Суслов и ехидничал, Самгину было ясно, что он опечален, его маленькие глазки огорченно мигали,
голос срывался, и ложка в руке
дрожала.
Ресницы ее
дрожали, и казалось, что зрачки искрятся,
голос ее стал ниже, внушительней; помешивая ложкой чай, она усмехнулась небрежно и неприятно, говоря...
Внезапный звук пронесся среди деревьев с неожиданностью тревожной погони; это запел кларнет. Музыкант, выйдя на палубу, сыграл отрывок мелодии, полной печального, протяжного повторения. Звук
дрожал, как
голос, скрывающий горе; усилился, улыбнулся грустным переливом и оборвался. Далекое эхо смутно напевало ту же мелодию.
— Эй! кто тут! выходи! — крикнул он таким
голосом, что оловянные солдатики — и те
дрогнули.
Очевидно, однако ж, что она находилась в волнении, потому что грудь ее трепетно поднималась, а
голос, напоминавший райскую музыку, слегка
дрожал.
Все как будто умерло; вверху только, в небесной глубине,
дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздушным ступеням на влюбленную землю, да изредка крик чайки или звонкий
голос перепела отдается в степи.
Иван сидел, зажав себе уши руками и смотря в землю, но начал
дрожать всем телом.
Голос продолжал...
— Здесь все друзья мои, все, кого я имею в мире, милые друзья мои, — горячо начала она
голосом, в котором
дрожали искренние страдальческие слезы, и сердце Алеши опять разом повернулось к ней.
— Ты говоришь о моем намерении жениться на Катюше? Так видишь ли, я решил это сделать, но она определенно и твердо отказала мне, — сказал он, и
голос его
дрогнул, как
дрожал всегда, когда он говорил об этом. — Она не хочет моей жертвы и сама жертвует, для нее, в ее положении, очень многим, и я не могу принять этой жертвы, если это минутное. И вот я еду за ней и буду там, где она будет, и буду, сколько могу, помогать, облегчать ее участь.
Она видела теперь в нем мерзость запустения — и целый мир опостылел ей. Когда она останавливалась, как будто набраться силы, глотнуть воздуха и освежить запекшиеся от сильного и горячего дыхания губы, колени у ней
дрожали; еще минута — и она готова рухнуть на землю, но чей-то
голос, дающий силу, шептал ей: «Иди, не падай — дойдешь!»
— А! если так, если он еще, — заговорила она с
дрожью в
голосе, — достает тебя, мучает, он рассчитается со мной за эти слезы!.. Бабушка укроет, защитит тебя, — успокойся, дитя мое: ты не услышишь о нем больше ничего…
Он едва договорил и с трудом вздохнул, скрадывая тяжесть этого вздоха от Веры.
Голос у него
дрожал против воли. Видно было, что эта «тайна», тяжесть которой он хотел облегчить для Веры, давила теперь не одну ее, но и его самого. Он страдал — и хотел во что бы то ни стало скрыть это от нее…
— Имя, имя? Кто писал письмо? — говорил он с
дрожью в
голосе.
В
голосе у него все еще слышалась робкая
дрожь.
Дрожь страсти вдруг охватила его. Он чувствовал, что колени его готовы склониться, и
голос пел внутри его: «Да, раб, повелевай!..»
— Если вы, cousin, дорожите немного моей дружбой, — заговорила она, и
голос у ней даже немного изменился, как будто
дрожал, — и если вам что-нибудь значит быть здесь… видеть меня… то… не произносите имени!
— Позвольте мне вот с этой нарисовать копию! — робко, нежно звучащим
голосом девочки и с нервной
дрожью верхней губы просил он учителя.
— А то, другое, которое там!.. — ласково, но с
дрожью в
голосе спросил он, наклоняясь к ней.
— Вера Павловна, вы образованная дама, вы такая чистая и благородная, — говорит Марья Алексевна, и
голос ее
дрожит от злобы, — вы такая добрая… как же мне, грубой и злой пьянице, разговаривать с вами?
Он повторил это слово сдавленным
голосом, точно оно вырвалось у него с болью и усилием. Я чувствовал, как
дрожала его рука, и, казалось, слышал даже клокотавшее в груди его бешенство. И я все ниже опускал голову, и слезы одна за другой капали из моих глаз на пол, но я все повторял едва слышно...
Голос Тыбурция
дрогнул, он странно заморгал глазами, но тотчас же встал, поставил меня на пол, выпрямился и быстро ушел из комнаты.
Дети играют на улице, у берега, и их
голоса раздаются пронзительно-чисто по реке и по вечерней заре; к воздуху примешивается паленый запах овинов, роса начинает исподволь стлать дымом по полю, над лесом ветер как-то ходит вслух, словно лист закипает, а тут зарница,
дрожа, осветит замирающей, трепетной лазурью окрестности, и Вера Артамоновна, больше ворча, нежели сердясь, говорит, найдя меня под липой...